Всё началось с вопроса «что ты возьмёшь».
Казалось бы, простой вопрос. Стефани умела собираться — она собралась в академию за полчаса, методично, без лишних слов: нужное в сумку, ненужное на место, инструменты отдельно, блокноты сверху. Тридцать минут, и всё готово.
Это было другое.
— Вот это платье, — сказала мама, извлекая из шкафа тёмно-зелёное, с серебряной отделкой по вороту.
— Оно тяжёлое, — сказала Стефани.
— Оно правильное. — Мама повесила его на дверцу шкафа и посмотрела критически. — К нему нужна брошь.
— У меня нет броши.
— У меня есть. — Мама уже шла к своему шкафу. — Та, серебряная, с листьями.
Из коридора донёсся голос папы:
— Возьми то синее. Оно ей идёт.
— Синее я уже взяла, — отозвалась мама.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Леон, иди пить чай.
— Я помогаю.
— Ты мешаешь.
Стефани сидела на кровати и смотрела, как мама раскладывает на кровати вещи — одну за другой, с той систематичностью, которая у неё появлялась в серьёзных делах. Тёмно-зелёное. Тёмно-синее — то самое, в котором она ходила на занятия. Белое, которое Стефани носила дважды в жизни и каждый раз боялась его испачкать. Серое, удобное, то самое «для хорошего случая».
— Мама, — сказала Стефани.
— Что?
— Мы едем на три дня.
— На пять.
— На пять. Зачем столько?
— Потому что мы не знаем, что там будет. — Мама говорила не останавливаясь, перебирая вещи. — Может быть официальный ужин. Может быть выезд. Может быть просто визит — но ты должна быть готова к любому варианту.
— Я могу взять кузнечную одежду на случай, если...
— Нет, — сказала мама.
— Но если там будет мастерская или...
— Нет.
— Мама.
— Стефания. — Мама повернулась и посмотрела на неё с тем выражением, которое не обсуждалось. — Ты едешь в герцогский дом Лютенберг. Ты будешь просто м... — она сделала паузу, — милой воспитанной леди на светском рауте. Никакой кузнечной одежды. Никаких инструментов. — Пауза. — Ты меня слышишь?
— Слышу, — сказала, надув губы, Стефани.
— Хорошо, — сказала мама и вернулась к вещам.
Из коридора снова донёсся папа:
— А молот она берёт?
— Леон!
— Просто спрашиваю.
— Иди пить чай!
Стефани смотрела в потолок.
(Молот она уже спрятала. Но об этом позже.)
* * *
Укладывание заняло два часа.
Не потому, что вещей было много — потому что каждая вещь требовала решения, а каждое решение требовало обсуждения, а каждое обсуждение приводило к папе, который периодически появлялся в дверях с кружкой чая и комментариями.
— Вот это слишком торжественно, — говорил он про тёмно-зелёное.
— Это в самый раз, — отвечала мама.
— Она будет выглядеть как на коронации.
— Она будет выглядеть достойно.
— Это разные вещи.
— Леон.
— Ухожу, ухожу.
Он уходил. Через пять минут возвращался.
— А серые перчатки взяли?
— Взяли.
— А запасные чулки?
— Леон, я занимаюсь этим тридцать лет.
— Я просто спрашиваю.
— Пей чай.
Стефани наблюдала за этим с тем чувством человека, который видит что-то знакомое и любимое и не хочет, чтобы оно заканчивалось. Мама и папа были такими всегда — мама методична и точна, папа ехидный и при этом внимательный ко всему. Они спорили именно так — без злости, с тем особым ритмом людей, у которых этот разговор происходит не в первый раз и не в последний.
— Мама, — сказала Стефани в какой-то момент.
— Что? — Мама раскладывала блузки.
— Ты сказала «никаких инструментов».
— Да.
— А блокнот можно?
Пауза.
— Блокнот — это не инструмент, — сказала мама. — Блокнот можно.
— А карандаши?
— Карандаши можно.
— А линейка?
Мама посмотрела на неё.
— Линейка — это почти инструмент.
— Линейка — это измерительный прибор, — сказала Стефани. — Совсем другое.
— Одну, — сказала мама. — Маленькую.
Стефани кивнула и пошла за линейкой.
* * *
Шапку с медвежьими ушками она упаковала первой — ещё до того, как мама начала раскладывать вещи. Просто положила в дорожную сумку, аккуратно, в отдельный мешочек, чтобы не мялась.
Молот она положила потом.
Малый кузнечный молоток — тот самый, которым делала амулет для Мирны Олдт, которым работала по тонким деталям. Небольшой. Лёгкий. Помещался в ладони. Она завернула его в шапку — аккуратно, так, чтобы металл не стучал — и убрала обратно в мешочек.
Шапка с медвежьими ушками и молот внутри.
Мама сказала «никаких инструментов».
Мама не уточнила насчёт вещей для сна.
(Это была, строго говоря, техническая правда. Стефани признавала, что технически это была не вся правда. Но технически — правда.)
* * *
Карета пришла утром.
Стефани стояла у окна и смотрела на неё, пока папа выносил сумки.
Это была не обычная карета.
Обычная карета — это лошади, деревянный корпус, кожаные рессоры, кучер на козлах. Эта была другой. Корпус — лакированный, тёмно-зелёный с серебряными вставками, цвета дома Лютенберг, массивный и при этом элегантный. Колёса большие, с металлическими спицами, с тем особым устройством подвески, которое Стефани не видела раньше, но сразу поняла — пружинная система, рассчитанная на плавный ход.
Спереди — место для водителя, с рулём. Настоящим рулём — колесо на оси, как она видела в описаниях в книге про старинные механизмы. Не поводья, а руль.
Сзади, между пассажирами и водителем — котёл. Небольшой, медный, встроенный центр кареты, с трубой для сброса пара и несколькими вентилями.
Рядом с котлом стоял маг огня — пожилой мужчина в дорожном плаще с эмблемой дома Лютенберг, с тем видом человека, который делал это много раз и не считал чем-то особенным.
— Доброе утро, — сказал он папе. — Я Отто. Буду вас сопровождать.
— Леон Фламберг, — сказал папа. — Сколько времени до Айнвальда?
— Мы проедем два города, Зейнхорн и Вальден, так что — около двух дней. — Отто посмотрел на небо. — Погода хорошая. Если не задерживаться — к вечеру второго дня будем на месте.
Стефани уже шла к карете.
— Стефани, — сказал папа, зная повадки дочки.
— Просто смотрю, — сказала она, не останавливаясь.
Она обошла карету вокруг. Постучала по колесу — металл, хороший, плотный. Посмотрела на подвеску — пружины стальные, с правильным натяжением. Заглянула под днище — ось цельная, без видимых дефектов.
Потом подошла к котлу.
Отто наблюдал за ней с профессиональным интересом.
— Как давление держит? — спросила Стефани.
Отто моргнул.
— Хорошо держит, — сказал он. — Я прогреваю каждые три часа, довожу до рабочей температуры. Потом — само идёт.
— Клапан предохранительный где?
— Вот. — Отто показал.
— Хороший. — Она осмотрела. — Двойной?
— Двойной, — подтвердил Отто. — После того как один раз не сработал одинарный — герцог приказал ставить двойные на все кареты.
— Правильно приказал.
Отто посмотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, встретивших неожиданного собеседника.
— Вы мастер? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани.
— Хорошая школа у вас, — сказал Отто. — Мало кто смотрит на предохранительные клапаны.
— Моя подруга, Дара Солнечная, лопнула котёл с одинарным клапаном, — сказала Стефани. — Я теперь всегда смотрю.
Отто засмеялся — коротко, но искренне.
Папа стоял рядом с видом человека, который не удивлён, но признателен, что хоть кто-то разделяет интерес его дочери.
— Садимся? — спросил он.
— Садимся, — согласилась Стефани.
Она достала блокнот ещё до того, как карета тронулась.
Первые полчаса она рисовала.
Не пейзажи — механизм. Схема кареты, вид сверху и вид сбоку, с подписями: вот котёл, вот передача усилия на колёса, вот рулевое колесо, вот подвеска. Она рисовала и думала о том, как это работает — как давление пара превращается в движение, как движение передаётся через ось к колёсам, как руль управляет направлением.
Это было интересно.
Стрекоза, — подумала она. — Томас с Эриком пытались сделать летательный аппарат с паровым котлом и забыли посчитать вес котла. А здесь котёл — часть конструкции, он в середине, он уравновешивает карету. Вес не враг, вес — это баланс, если его правильно распределить.
Она нарисовала стрелку и написала: «Котёл = балласт + двигатель. Распределение веса намеренное?»
Потом подумала и написала ниже: «Спросить у Отто».
Потом посмотрела в окно.
За окном шли осенние поля — те же, что она видела из дилижанса два месяца назад, только теперь с другой стороны. Деревья голые. Небо серое, плотное, то самое ноябрьское небо, которое отличается от октябрьского тем, что октябрьское ещё думает, а ноябрьское уже решило.
— Вот это поместье, — сказал папа, указывая в окно, — принадлежит семье Кайнер. Это дальние родственники по линии твоей бабушки по материнской стороне. Троюродные, кажется.
— Хорошие люди? — спросила Стефани для приличия.
— Средние, — сказал папа. — Дядя Фридрих пьёт немного, но управляет поместьем неплохо. Его жена — из Эскарров, маг земли, умная женщина.
— Угу, — сказала Стефани и вернулась к блокноту.
— А вон там, — сказала мама, указав в другую сторону, — начинаются земли виконта Нейссера. Это уже по папиной линии, пятая степень родства. Он служил при дворе герцога Морвейна, сейчас на пенсии.
— Понятно, — сказала Стефани.
Она нарисовала ещё одну деталь схемы — крепление оси к раме. Интересное крепление, с двойным кронштейном. Она бы сделала иначе — одинарный, но усиленный, меньше точек соединения означает меньше точек усиления.
— Стефани, — сказала мама.
— Слушаю.
— Ты слушаешь?
— Да. Виконт Нейссер, пятая степень родства, служил у Морвейна, теперь на пенсии.
Пауза.
— Хорошо, — сказала мама, немного удивлённо.
Стефани умела слушать вполуха. Это был навык, развитый еще в школе — когда в голове мысли о кузнице и способах ковки, учишься слышать то, что происходить вокруг.
К полудню она закончила схему кареты и начала думать о шестерёнках.
Передаточное число. Двадцать два градуса. Два опорных подшипника. Инструментальная северная сталь у Веерта.
Она нарисовала шестерню — ту самую, ведущую, с правильным углом зубьев. Потом ведомую. Потом ось между ними. Потом написала рядом вопрос: «Если шестерня не круглая, а эллиптическая — скорость передачи будет нелинейной. Это можно использовать для нарастающего усилия».
Это была новая мысль.
Она смотрела на неё.
Нелинейная передача усилия. Как будто пружина с переменной жёсткостью. Медленно в начале, быстро в конце. Это можно применить для...
— Вот этот город, — сказал папа, — это Зейнхорн. Мы не остановимся, но проедем через центр.
Стефани посмотрела в окно.
Зейнхорн был небольшим — чуть больше Айнбрука, с той же плотной застройкой, с той же центральной площадью, на которой сейчас стояли остатки праздничных прилавков — Оврин везде праздновали в одно время.
— Зейнхорн управляется бароном Вессом, — сказал папа. — Это по маминой линии, седьмая степень. Его отец был другом твоего деда Альрика.
— Они до сих пор дружат? — спросила Стефани.
— Барон умер три года назад, — сказал папа. — Его сын — другой человек. Более осторожный.
— Осторожный — это хорошо?
— Осторожный — это зависит от того, осторожный по отношению к кому.
Стефани кивнула и записала в блокнот: «Барон Весс — Зейнхорн. Папа дружил с Альриком. Сын — осторожный».
Потом посмотрела на запись.
Потом написала рядом: «Зачем я это записываю? Это политика. Политика скучная».
Потом зачеркнула второе.
Потом подумала и написало заново.
После Зейнхорна карета пошла по дороге вдоль реки — широкой, тёмной, той, что в ноябре выглядела как что-то серьёзное и медлительное. Деревья по берегам стояли почти голыми, только кое-где держались последние листья — бурые, скрученные, упрямые.
Стефани смотрела на реку.
Потом взяла блокнот.
Написала:
«Молот высек искры,
Заготовка на наковальне.
Руки кузнеца быстры…»
Остановилась.
Это была третья строчка. Дальше нужна была последнЯя, четвертая строчка, и она должна была рифмоваться. Желательно — со словом «наковальня».
Стефани думала.
«Наковальня» — «спальня». Нет.
«Наковальня» — «вальня». Это не слово.
«Наковальня» — «скандальня». Тоже не слово, но ближе к реальности.
Она смотрела на строчку.
— Что пишешь? — спросил папа.
— Ничего, — сказала Стефани и закрыла блокнот.
Папа посмотрел на неё с тем видом человека, который понимает больше, чем говорит, и решает не говорить.
Стефани смотрела в окно.
«Наковальня», — думала она. — Почему нет нормальных рифм к техническим словам.
Потом она заметила, что пол у правой двери кареты крепился на четырёх болтах, и два из них выглядели немного свободнее, чем должны были. Она потянулась к ним — просто посмотреть, просто пальцем проверить натяжение.
От мамы донёсся лёгкий кашель.
Стефани подняла взгляд.
Мама смотрела на неё.
Молча.
С тем выражением, которое не требовало слов.
Стефани убрала руку.
Откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно.
За окном была дорога, река и ноябрьское небо.
Два болта свободные, — думала она. — Это нужно сказать Отто. Не сейчас. Позже. Когда мама не смотрит.
Второй город — Вальден — они проехали к вечеру.
Вальден был другим — выше, темнее, с узкими улицами и высокими домами, с той плотностью застройки, которая бывает у городов, выросших вверх, когда расти в стороны было некуда. На улицах горели фонари — масляные, с маленькими стёклами, дающими жёлтый тёплый свет.
— Вальден — торговый город, — говорила мама. — Здесь пересекаются три торговых пути. Управляет виконт Тарн — это уже по папиной линии, четвёртая степень родства.
— По папиной линии это Фламберги? — уточнила Стефани.
— Нет, это дальние родственники по линии твоей бабушки по отцовской линии. — Мама говорила терпеливо, с той методичностью, которая появлялась у неё, когда она объясняла что-то важное. — У твоего отца тоже большая семья.
— У меня очень большая семья, — сказала Стефани.
— Да.
— И я не знаю почти никого из них.
— Именно поэтому мы едем к дедушке, — сказала мама.
Стефани посмотрела на папу.
Папа смотрел в окно с видом человека, который мог бы что-то сказать, но решил не говорить.
— Папа, — сказала Стефани.
— Что?
— Ты со своей семьёй общаешься?
— С некоторыми, — сказал папа. — С теми, которые нормальные. — Пауза. — Дядя Клас, ты его помнишь, приезжает периодически на Оврин. Тётя Вийке пишет письма. Остальные — по необходимости.
— А у мамы?
— У мамы сложнее, — сказал папа.
— Леон, — сказала мама.
— Это правда.
— Это не тема для кареты.
Они замолчали.
Стефани смотрела в окно на Вальден — на узкие улицы, на жёлтые фонари, на высокие дома, в некоторых окнах которых горел свет. Где-то за ужином сидели люди, которые были её родственниками в четвёртой или пятой степени, и они не знали о ней ничего, и она о них — тоже.
«Большая семья, — думала она. — Это как большой механизм. Много деталей. Некоторые работают хорошо. Некоторые — плохо. Некоторые нужно проверить, чтобы знать наверняка.»
Третий город был маленьким.
Даже не город — большая деревня, с постоялым двором, с несколькими лавками и с рынком, который работал даже в ноябре — небольшим, с десятком прилавков, но работал.
Стефани увидела его через окно кареты — и что-то в ней сразу сказало: «вот».
— Папа, — сказала она.
— Что?
— Можно остановиться?
— Нам не нужно останавливаться, — сказал папа. — Мы едем по графику.
— Там рынок.
— Я вижу.
— Пожалуйста.
Папа посмотрел на неё. Потом на маму.
Мама смотрела в окно с выражением человека, который видит, куда это ведёт, и принимает это.
— Отто, — сказал папа в специальную переговорную трубку на передней перегородке. — Останови здесь.
Карета остановилась.
Рынок пах так, как пахнут провинциальные рынки — едой, скотиной, сырой землёй и немного — деревом и металлом. Стефани шла между прилавками и смотрела. Здесь торговали всем: последними осенними овощами , мочёными яблоками в бочках, верёвками, гвоздями, тканью, мёдом.
И мишками.
Он стоял на прилавке у пожилой женщины, которая продавала мягкие игрушки — несколько маленьких, одна средняя и он.
Огромный.
Размером — примерно с Стефани. Тёмно-коричневый, плюшевый, с большими круглыми ушами и маленькими чёрными глазами-пуговицами. Выражение у него было то самое — невозмутимое медвежье спокойствие.
Стефани остановилась перед прилавком.
Смотрела на медведя.
Медведь смотрел в ответ.
— Папа, — сказала она.
Папа подошёл. Посмотрел на медведя. Потом на Стефани.
— Нет, — сказал он.
— Я его хочу.
— Ты восемнадцатилетний мастер-кузнец, едущий на представление к герцогскому дому.
— Я знаю.
— И ты хочешь плюшевого медведя размером с тебя.
— Да.
Папа смотрел на неё.
— Это глупо, — сказала Стефани. — Я знаю, что это глупо. И по-детски. — Она смотрела на медведя. — Но я его хочу.
Папа молчал секунду.
Потом повернулся к женщине за прилавком.
— Сколько? — спросил он.
Женщина назвала цену.
Папа заплатил без торга.
Стефани взяла медведя. Он был тяжёлым — плотный, хорошо набитый — и мягким, и пах немного деревом и немного шерстью. Она держала его обеими руками — он был почти с неё ростом, и держать его было как держать что-то большое и бесформенное, что не помещается нормально.
— Спасибо, — сказала она папе.
— Это глупо, — засмеялся папа. — Как ты его в карете повезёшь?
— На коленях.
—Вы не поместитесь.
— Поместимся. Я компактная и сяду ему на колени.
Папа смотрел на неё с тем выражением, которое означало «спорить бесполезно» — и при этом был доволен. Она это видела, даже если он не показывал.
Они вернулись к карете.
Мама стояла у кареты и смотрела на них. Потом на медведя.
— Леон, — сказала она.
— Это она захотела, — сказал папа.
— Это огромный медведь.
— Я вижу.
— Куда мы его...
— На колени, — сказал папа. — Она говорит, что поместится у него на коленях. Если у него есть колени.
Мама смотрела на Стефани. На медведя. Снова на Стефани.
Потом что-то в её лице изменилось — та особая мамина черта, когда она понимала, что сейчас не нужно быть правой, а нужно быть мамой.
Она улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Садитесь.
Медведь действительно поместился в карете — с некоторым трудом, с переговорами между Стефани и папой о том, кто куда двигается, и с тем финальным результатом, когда Стефани сидела на коленях у медведя и они оба занимали примерно треть всего доступного пространства.
Стефани держала его лапы руками и смотрела в окно.
— Имя ему придумала? — спросил папа через некоторое время.
— Нет ещё.
— Надо придумать.
— Буду думать.
— Можно назвать в честь наковальни, — сказал папа совершенно серьёзно. — Рифмы всё равно нет.
Стефани посмотрела на него.
— Откуда ты знаешь про рифму?
— Я видел твой блокнот, когда ты закрывала.
— Папа!
— Случайно, — сказал папа, сделав честное лицо. — Я случайно увидел слово «наковальня» в четвертой строчке и случайно понял, что дальше ничего нет.
Мама смотрела в окно и делала вид, что не слышит. Но плечи у неё немного тряслись.
— Это было личное, — сказала Стефани.
— Разумеется, — согласился папа, подняв правую руку. — Я ничего не видел.
Карета ехала дальше.
За окном — ноябрьская дорога, поля, редкие деревни. Отто периодически разжигал котёл — мягкий жар шёл от передней перегородки, и в карете было тепло, именно та степень тепла, которая бывает в дороге, когда всё правильно.
Стефани сидела на медведе и смотрела на схему кареты в блокноте.
Два болта у правой двери, — вспомнила она. — Нужно сказать Отто на следующей остановке.
Потом посмотрела на медведя.
Невозмутимые чёрные пуговичные глаза.
— Наковальня, — попробовала она вслух.
Медведь не возразил.
— Нет, — решила Стефани. — Это плохое имя для медведя.
— Наковаль? — предложил папа.
— Леон, — сказала мама из своего угла.
— Я помогаю.
— Ты мешаешь.
— Это семейная традиция, — сказал папа.
Стефани улыбнулась — тихо, про себя.
За окном ноябрь шёл своим чередом.
Впереди было герцогство Айнвальд.
Гости из Уфы...))
Ну, ещё наверстает))
Не хочу я играть:D